› 22 июля 1952, 23 года;

› продавщица книг;

› би, не замужем;

Знакомьтесь: «какая-у-вас-девочка-тихая», «ой-она-что-немая-что-ли», «а-у-неё-всё-хорошо», «мам-да-не-хочу-я-с-ней-играть», или же просто Ивен Кэмпбелл. В данный момент она смотрит на окружение сквозь призму своего особого, пятилетнего восприятия мира. Смотрит и молчит. И лишнего – любого – слова из неё не вытянуть и клещами, хотя кто знает, кто знает. К такому методу, хоть и мысленно, но обращалась уже измученная мать. Ведь каждый родитель отчаяннее всего желает, чтобы его ребёнок был нормальным. Может быть, особенным, да, но при этом, главное, нормальным, вписывающимся в рамки того, что ожидает сам гордый предок и окружающие. А Ивен не вписывается. Она упорно отказывается разговаривать, не желая разбрасываться словами. Видит бог, мать пляшет вокруг неё и так и эдак, уговаривает и угрожает, мастерски походит на весёлого клоуна из цирка, а затем на не столь весёлого клоуна (мы все здесь плаваем, Ивен, ты тоже поплывёшь). Ивен не плывёт. Она молчит. Во взглядах, что она бросает на родительницу, есть что-то между тем, как смотрят на испортившийся продукт, забытый было в глубинах холодильника, и тем, как смотрят на очередной приступ тяжелобольного (на голову) человека. На том и порешили – усталая женщина сдалась, девочка осталась в своём тихом мире, лишь изредка осмеливаясь нарушить свой обет молчания.
Ивен растёт. Её стремление к социализации, впрочем, остаётся прежним: незначительным, давно заброшенным за ненадобностью. Компанию других детей она находит… отталкивающей. Ей нравится просто читать или играть в одиночестве. Ивен пребывает обычно в своих мирах, созданных необычайной детской фантазией, настолько же ярких, насколько нереальных. Для неё её раннее детство никогда не бывает скучным ни на йоту, несмотря на отсутствие каких бы то ни было друзей.
Школа – как целый отдельный новый мир. Она захлёстывает Ивен с головой, длинная путаница коридоров, просторные и крошечные кабинеты и, что самое главное, бесчисленная толпа незнакомых людей. Десятки, сотни разных лиц, к концу дня уже сливающиеся и переплетающиеся между собой облики, голова кружится от обилия образов. Имена – ещё сложнее. У каждого человека своё обозначение; как запомнить их все, как связать одно и другое? Наконец… что ей со всеми ними делать, как себя вести, что надо… говорить?
Щёки Ивен горят исступленным красным цветом, и она не вполне уверена в ощущении и определении, но она чувствует себя отсталой.
Через какое-то время, впрочем, дела начинают налаживаться. Она схватывает на лету, усердно изучая не только то, о чём рассказывают учителя на уроках, но и то, как взаимодействуют между собой одноклассники. Нормальные дети. Кажется, у неё получается – она заводит друзей, и хотя класс немного удивлён тем, как быстро молчаливая отдалённая девчушка вдруг неловко, но отчаянно врывается в разговоры, они принимают её. Она чувствует себя на своём месте. Она счастлива.
Они все постепенно взрослеют, и на пути к этому совершают немало ошибок – впрочем, от такого не застрахован никто. Со всеми затруднениями они кое-как, но справляются, в большинстве своём благодаря помощи друг друга. Однако чем дальше, тем больше их дружба начинает постепенно ослабляться, пропадать на фоне того, какими разными они стали. Кто-то избирает шумные вечеринки, алкоголь рекой, сумбурность и беспорядочность. Кто-то уподобляется Ивен в детстве, отдаляется, может, уходя в учёбу, а может, в своё хобби. Интересы вздрагивают и ползут врозь. Разговаривать становится не о чем. В редкие слова подмешиваются едкость, неодобрение чужого образа жизни. И, как единственное логичное завершение, компания рушится, словно карточный домик от случайного дуновения. Ивен вытирает слёзы трясущимися руками. Она любит их всех, и от разъединения у неё щемит сердце, но нет ничего, что она может сделать, чтобы вернуть всё обратно. Она чувствует себя так, словно вернулась на десяток лет назад. Её пальцы изрезаны и выпачканы в крови, но она не обращает на это внимания, пытаясь собрать воедино разбитую случайно материну кружку. Ничего не выходит.
Ивен поправляется тогда, когда всё-таки осознает, что конца света не произошло. Общество не ограничено этой горсткой людей. В её жизни (вряд ли, возможно, наверняка, точно, определённо) будут ещё люди. И они появляются, правда, после того, как она с семьёй переезжает из Ирландии в США.
В первый же год её обучения в университете – социология, как ни странно – к ней всячески подмазывается какой-то парень на курс старше. Она осторожно дружелюбна с ним, а после того, как наконец-то понимает, в чём соль, впадает в такую панику, что избегает его несколько недель. Ей нужно осознать это. Понять. Принять. Ивен никогда даже… по отношению к ней? Что? Такое вообще возможно? Но когда она, едва лишь не падая в обморок, снова возобновляет общение, он ясно даёт ей понять, что да, возможно. Тогда почему бы и нет, с пугающей лёгкостью заключает девушка, и с этого мимолётного проблеска «я не знаю, что делаю, но всё равно делаю это», они начинают встречаться. Ей бы насторожиться после всех странных взглядов, которые на неё бросают все подряд, но опять же, она никогда не была экспертом в чтении чужих мыслей. К тому же, она снова счастлива, и окружающий мир уже не столь важен.
Начинается всё с того, что он принимается контролировать, куда, когда и зачем она выходит на улицу. С кем разговаривает. О чём. Сперва Ивен не возражает – ей даже в какой-то мере приятно, что он настолько вовлечён в её жизнь. Затем тёплое чувство несколько смазывается после первой ссоры. Он знает её расписание, сколько времени занимает путь туда и путь обратно. Он знает круг её знакомых, и он же решает, может ли она прогуляться с ними (но только недолго, к десяти будь дома, не уподобляйся всяким шлюхам). Ивен забита, хотя он ни разу и пальцем к ней не прикасался. До тех пор, пока она не выскальзывает тайно на студенческую вечеринку. Он бьёт расчётливо, словно исходя из богатого опыта, как это лучше делать. Главное, что не по лицу, думает девушка, и прячет все синяки за одеждой, а круги под глазами за тёмными очками. Она снова не знает, что делает.
Всё происходит так… медленно, но быстро. Когда сверкает лезвие ножа, который он держит в руке, оно определённо делает это будто в замедленной съёмке. А потом время ускоряется, нагоняет и перегоняет себя, и Ивен совершенно не понимает, как так выходит – теперь лезвие сверкает в её руке, окровавленное наполовину. Сначала ей кажется, что это от её пальцев, схватившихся за острую сторону ножа, но затем с ревущей в ушах ясностью она понимает, что это не только её кровь.
Разбирательство не затягивается надолго. Они отыскивают его бывших девушек, показания которых в целом сходятся. Ивен демонстрирует своё состояние, рассказывает надтреснутым голосом всё произошедшее в деталях. Все остальные соглашаются и сочувственно качают головой. Убийство в целях самообороны, так ей говорят. Родители из кожи вон лезут, нанимают ей лучшего адвоката, и в конце концов девушку оправдывают.
Вскоре после суда она бросает учёбу и уезжает, в другой штат, в другой город, далеко-далеко. Отрезает волосы и красит их в другой цвет, желая избавиться от любого напоминания о прежней жизни. Ивен чувствует, как паранойя берёт её за горло холодными пальцами. Она начинает пристально наблюдать за порядком в своих вещах, без устали поправляя всё то, что лежит не так. Так будет легче определить, не копался ли кто в них в её отсутствие. Кто? Она не знает, однако продолжает класть расчёску в прихожей в сантиметре от зеркала, но строго параллельно ему, обувь располагать слева от двери вплотную к стене, чай допивать до последней капли, а пустую кружку мыть сразу после этого и ставить посередине ручкой справа на верхнюю полку шкафчика, только не слишком близко к стене. И, конечно, всегда задёргивает все занавески.
Однажды, когда Ивен приходит домой, то обнаруживает дома полнейший беспорядок – листы бумаги хаотично покрывают пол, один горшок с цветком валяется у окна. У неё нет воспоминаний непосредственно после этого момента, словно она потеряла сознание или зашлась в приступе неконтролируемой паники. Оказывается, от особенно сильного порыва ветра распахнулось окно, и ветер похозяйничал в квартире. Три дня она считает, что это был не просто сквозняк, а кто-то. Когда вечером неподалёку от её окон начинает что-то орать пьяная компания, она дёргается так сильно, что проливает чай на стол, на себя, на пол… Он везде, всё мокро, всё грязно, и так нельзя, нельзя находиться в таком беспорядке, и те за окном точно хотят вломиться к ней, поэтому девушка съезжает на следующий же день.
Денег катастрофически не хватает, – зарплаты продавщицы в книжном магазине слегка не хватает для того, чтобы жить в роскоши – и между проживанием на улице и делёжкой комнаты с кем-то Ивен с крайней неохотой выбирает второй вариант. Но всё вроде бы хорошо. Корделия ей нравится. Она совсем не такая, как остальные. Внушает доверие, безопасность. Может быть, потому что она такая же, как Ивен, что бы это ни значило. Они вдвоём против всего мира. Да, Ивен определённо нравится эта идея. И она остаётся жить с Корделией.