› 13 января 1949 год, 26 лет;

› продавец-кассир на бензозаправке;

› латентная лесбиянка, влюблена, но не находится в отношениях;

Каждое утро в ванной, в кривом зеркале, её встречает до омерзения знакомое отражение. Сперва это что-то расплывчатое, бледное, не имеющее определённые очертания до тех пор, пока она не сфокусирует взгляд. И тогда вырисовываются круги под цвет синих глаз, расплывающиеся на серо-жёлтом  лице с близко расположенными сосудами. Застывшее выражение равнодушия и тихого презрения обрамляет занавес засаленных и грязных волос.
Она тут же отводит взгляд от зеркала, не в силах больше смотреть на ненавистного ей человека. На себя саму.
Хамфри неприятной наружности, она отталкивает людей. Кто захочет иметь дело с какой-то сутулой дылдой, буравящей тяжёлым взглядом собеседника? Да и вообще, кто лишний раз взглянет на неё, когда она сама старается избегать собственного отражения?
Больше не глядя в зеркало, Корделия ополаскивает лицо два раза водой и убирает волосы за уши. Берёт недокуренную сигарету неопознанной марки, лежащую рядом с зубной щёткой, достаёт зажигалку из кармана спортивных мужских штанов, щёлкает ею. Закуривает. Она курит много, по полторы пачки в день, а дым из ноздрей выдыхает подобно быку на родео, пыхтящему старому паровозу, вождю индейцев, смакующего трубку мира. Курит небрежно, держа фильтр указательным и большим пальцами с грязью под криво стриженными ногтями, а бычки тушит обо что ни попадя – хоть о стакан с водой, хоть о столешницу. Окурки, словно разбросанный корм для птиц, валяются по всей снимаемой комнатушке. Как и прочее говно.
На кухне Корделия заваривает остатки того, что и кофе язык не поворачивается назвать. Хватает какую-ту корку, завалявшуюся за немытой неделями тарелкой, грызёт её и запивает горячим чёрным пойлом. Она привыкла жевать, что придётся: приёбнутая мать-фанатичка практически её не кормила. Так и осталась привычка с детства.
Воспоминания о матери и о её фанатизме – чуть ли не единственная память о том периоде, когда её сверстники резвились друг с другом на улице, разбивая коленки об асфальт. Оно словно старый и замшелый барак с затхлым и противным запахом пыли и гниющей древесины, вокруг которого клубится густой туман до тех пор, пока его кто-то не развеет. Не вспомнит. Не вспомнит те минуты, когда она, сухая и подобно мумии, стояла над Хамфри и торжественно-срывающим голосом читала Отче Наш. Как она, с горящими глазами, хлестала ремнём зарёванную девочку, хриплым от крика голосом ругая Корделию за невыученные псалмы. Как будила её посреди ночи, заставляя лихорадочно молиться и пугая ребёнка приходом Антихриста из тьмы. Как сидела с закатанными глазами на кресле перед распятым Иисусом и водила рукой под длинной чёрной юбкой, и как с яростью застигнутого зверья кинула Библию в Корделию, украдкой заметившую эту сцену. Как потом заставляла плакать над этой самой Библией и извиняться за свои грехи. За её грехи. За грехи всех остальных людей.
Хамфри бессознательно бросает дрожь. Как и во множество предыдущих раз. Сразу ощущает себя бессильной и беззащитной, с обнажённым телом и душой, маленькой девочкой, трепещущей от присутствия матери и от крестика, свисающего с тощей, жилистой её шеи над ребёнком в моменты выговора и ударов, от которых звенело в ушах. Тогда она почитала эту женщину с её образами и Божьим Словом, с ужасом отгоняя от себя прочие чувства. Но сейчас при словах «матерь» и «Бог» Корделия не может не испытывать ничего другого, кроме как разливающейся и горькой, обжигающей горло смеси злобы, страха и обиды.
Допив суррогатный кофе, Корд берёт рюкзак и ключи, и выходит на улицу. Держит путь на работу, на заправку, уже как третий год. Пробивать газировку или газету в магазинчике на заправке – её профессиональный потолок, конец и начало резюме. Мать ничему кроме как грамматики и чтения Евангелия не позволяла изучать, запрещая ей ходить в школу, где, по её мнению, учили одному святотатству. После того, как Хамфри попала в приют, когда одни сердобольные соседи всё-таки позвонили службе опеки, взрослые удивились доскональному знанию Библии и незнанию таблицы умножения. Ей было двенадцать, а по умственному развитию она едва дотягивала до первоклашек.
А затем её отдали в приёмную семью.
Резкая смена обстановки из четырёх стен, где было только общество всевидящего ока матери и распятого Христа в общество сверстников и других взрослых только больше заставило уйти в себя Корделию. Всё это многочисленное и шумное окружение пугало, угнетало и давило серой массой со всех сторон, отчего лишь маленький придуманный мир, где не было ничего враждебного из старого и нового, становился отдушиной для Хамфри. И это спасало. И спасает до сих пор.
По дороге встречает семейную пару, ведущую ребёнка в школу. Её же приёмные родители были хуёвыми. Да, колесили по всем штатам, жили небедно, игрушками и книжками снабжали. Но что толку? Не успевала Корделия привыкнуть к одному месту и подружиться с одноклассниками, как они с родителями держали путь в противоположную сторону света. Мир снова становился враждебным, и безопаснее всего было не выходить из своего внутреннего закуточка. Корделия и вправду пыталась быть социальной, но не получала поддержки извне – у опекунов было ещё два таких же приёмных ребёнка, с которых они получали неплохие деньги. А всё остальное их не волновало.
Дойдя до заправки, Корд гонит с кассы сонного Билли и подменяет его. После наступления совершеннолетия она с вшивой бумажкой об окончании школы начинает активно пинать хуи. Потом это занятие быстро надоедает, остро встаёт денежный вопрос, и она начинает подрабатывать. Успевает накопить деньги на комнату и найти сожительницу, синим торнадо ворвавшуюся в её жизнь. Это была Ивен, милая девчушка, страдающая обсессивно-компульсивным расстройством. Придя с работы ночью, Корделия долго будет втыкать в устало спящую соседку, словно кот, пытающий взглядом разбудить хозяйку то ли от голода, то ли от скуки. Но Хамфри не хочется будить Ивен. Ей нравится наблюдать, как та спит.
Однако это будет всё ночью. А сейчас она на рабочем месте почитает несвежие выпуски газет, повырезает понравившиеся заметки о задавленном пешеходе или рекламу об услугах новоявленного экстрасенса. Покурит, пока никто не видит. Пробьёт за всю смену три покупки, и то - в лучшем случае. А потом, когда придёт Билли или Фрэнк, отправится домой тем же путём, двигаясь вдоль шоссе и продвигаясь иногда по дворам. Проспит от силы четыре часа, обклеит пустые места на стенах комнаты вырезками газет, сделанными в магазине. Поправит упавшую синюю прядь на точёный носик Ивен. Вспомнит о том, что завтра единственный выходной, и можно будет протиснуться к кому-то на вписку ради халявной выпивки и сигарет.
Наступил бесконечный день сурка.