Я достаю из широких штанин
ахуительно блестящую серебром флягу со ста миллилитрами ирландского виски. Чем Действительно Хорошие Парни – не фараоны, в саркофаги которых складывают золото и кишки в склянках из-под специй? Чем они, Лучшие Мира Сего, заслужили эту участь очнуться на том свете в открахмаленной рубашке и дедушкином пиджаке без единого сувенира из дома? Вот и я не знаю. Так что, у меня есть для тебя подарок, дружок.
Мне уже двадцать четыре, а, значит, большая часть моей жизни уже прожита. Ни тебе сладких внуков, ни уродливых детей – откланяюсь с миром, Господь упаси, и не оставлю ничего взамен. Сделаю все красиво – так, как это сделал он.
Когда дружишь с человеком с детства и шаришься в одной и той же хуйне, границы между жизнями заметно стираются. И вот веснушчатый мальчишка с того далекого шестьдесят первого года заснул навсегда и ещё десять лет моей жизни исчезли вместе с ним, просто смывшись в унитаз.
Я уже не грущу – отгрустила давно, отгрустила тогда, когда вместо номера квартиры на двери моего дома черным маркером было накалякано  «иди гуляй, не возвращайся раньше 22.00».
И я не возвращалась. И больше не вернусь к тебе никогда, мама, твоя могила давно уже поросла мхом, а у меня нет мотыги, чтобы все это всполоть.
На моих джинсах – мокрое пятно сугроба, в который я угодила по дороге, одновременно пытаясь не набраться (чуть-чуть не смогла) и не наебнуться раньше, чем закончится первая бутылка водки с поминального стола – вот тогда-то валяться в снегу уже не было бы таким дурным тоном. Впрочем, матушка почившего ещё до того момента, как я опрокинула первую стопку, оттащила меня в туалет, прижала к стенке, как цыплёнка, и отругала за внешний вид. Она работала в школе и по малолетке учила нас с сыном читать, а я его – не задувать вену и, в общем-то, оказалось, что и я, и она – были педагогами от Бога.
Затем она больно стиснула мне щеки в своей сухой и жилистой руке, закинула мою голову назад и я ещё не успела сообразить, что происходит, а мне в глаза уже щедро льются какие-то капли. «Щиплет», - рычу я. «Это от красноты», - сквозь зубы лепечет она и уходит. И мне так обидно, знаете ли. Я всматриваюсь в зеркало и понимаю, что, какой бы я классной девчонкой ни была, пора бы уже переставать работать по ночам... Ну и не только работать.
И вообще, глаза болят как у слезливой суки, а это ведь совсем не круто - плакать на похоронах.
В общем-то, на этом все потрясения за последнюю неделю закончились и, как Хороший Человек, я просто обязана была отгулять за этого парня, задолжавшего мне десятку ещё в детском саду. Сегодня я тебе все прощаю, малыш.
Ставлю крепкую табуретку у гроба и присаживаюсь, устраивая свой локоть на красной обивке (откуда у его матери деньги?!), а ладонь – под щекой.
- Знаешь, – я все-таки делаю глоток из подарочной фляги и затем смиренно закладываю её под пиджак пареньку, - Надо было ей въебать. У кого, у кого, а у меня глаза – не красные.

Отредактировано Viv (2016-05-11 19:36:43)