›16 февраля 1954г., 21 год;

› работник радиостанции; продавец в газетном ларьке; продавец кофе;

› гетеросексуальна, свободна;

Я – голос, который слышит город. Мое время – с половины пятого утра и до шести-тридцати; на смену мне приходит тот-самый-зануда, который читает про курсы акций и экономику. Меня слышат те, что прожигают ночи на танцполе, в стриптиз-барах и под кайфом. Меня слышат те, что вынуждены пахать еще до восхода солнца, чтобы было на что влачить свое жалкое существование. Я – голос, который вы слышите в промежутках между моими рок-волнами этой унылой в своей задумке радиостанции. Я – то, к чему вы уже привыкли и то, в чем вы теперь нуждаетесь каждое утро.

Эфиры в ранее утро и поллитра черного как гудрон кофе. Возрастная категория моей рубрики – от бунтарских семнадцати и до тех пор, пока не начнешь раскрывать за завтраком газету. Меня никогда не пустят в эфир к «широкой общественности», и знаете, почему?
Мне насрать. На рассовую дискриминацию, на безработицу и исследования Аляски. Я расскажу вам о том, что затронет именно вас, но ровно так, как это сделали бы вы сами. Налоги поднимают не потому, что в стране тяжелая экономическая ситуация и нужно мобилизовать вооруженные силы, а потому, что просто в край охуели. Ну правильно, мама-то учила, что врать – нехорошо¹.
Я выхожу в эфир сонной, только что вылезшей из постели (не всегда – своей²); с бодуна или – частенько – еще не вполне трезвой. Говорю те вещи, за которые пару лет назад еще сажали в тюрьму или заставляли людей исчезать. Я не лезу в высокую политику по одной единственной причине: мне стремно.
Мне не так много платят, чтобы шиковать и напиваться в баре с тем постоянством, с которым я стремлюсь быть не трезва. Но мне платят достаточно, чтобы снимать крохотную квартирку с видом на порт и покупать контрабандный бурбон. Я лью его в кофе, колу и просто стакан из Макдональдса. Вы не в курсе, где можно стырить новую печень?
Ранним утром, имитируя бурную деятельность, прусь в газетный киоск и раздаю по тридцать страниц гладко причесанной брехни за пару звенящих монеток. Стою на этом углу до тех пор, пока не придет знакомец, которому я помогаю с этой работой – отсчитаю свои тридцать процентов. Пройти еще два квартала и на полтора часа я становлюсь девушкой с кофейником, дарящей бодрость и улыбки в заведении, не имеющем ничего, кроме прилавка и картонных стаканчиков. Врать – хреново, но иначе меня уволят, а я ну очень хочу тачку. Полтора часа и я сваливаю спать в свои очень сдержанные квадратные метры.
Не брось я все, и проучись в той шарашкиной конторе³ еще год, сложилось бы все иначе? – Фифти-фифти на то, что я бы сдохла от скуки.
А, еще я курю. Редко, и не всегда табак. Верю в карму, великих духов и судьбу. Может быть, эти вещи взаимосвязаны?
Пользуюсь духами домашнего производства знакомки Клариссы и просто тащусь от грубых джинсов и широких коротких топов. У меня мало друзей, и я предпочитаю не рассказывать никому о роде моей деятельности. Я раздаю по утрам газеты и по ночам подрабатываю проституткой или уборщицей – мнение народа, и повод для догадок и шуток. А, пусть.
Проснуться, запихнуть свой зад в штаны и добежать до бунтарской редакции, снабжающей меня откровениями городских трущоб, о которых я расскажу Вам в следующее утро. Налаженный аппарат.
Если меня не застрелят, то все будет ништяк.

---

¹О семье. Отец – инженер электросетей, мать – преподаватель английского языка, старший брат – капитан ВМФ. Часто переезжали в детстве, но, когда Рут было десять, переехали в Новый Орлеан, там и остались. Рут уехала в качестве бунта – это раз – учиться  - это два. Школу закончила со средним баллом 4.3 - неплохо, но отец был уверен, что чадо может лучше; и это не смотря на то, что Рут больше времени отдавала тому, чтобы послушать на улицах неспящего города джаз, чем учить биологию. Наибольший интерес проявляла к истории; вкупе с рассказами дедушки, проработавшего всю жизнь археологом (но, к несчастью, скончавшегося, когда Рут было 15) это подтолкнуло ее к мысли о том, чтобы продолжить дело деда. И отец, и мать идею не одобрили, что породило конфликт и еще больше подтолкнуло Рут к отъезду в другой штат.
²О мужиках. Два-три в школе, один в университете - за вычетом случайных связей. Казалось, что последний - это любовь до гроба, оказалось – кокаин. Но в светлое чувство верит, где-то там, под океаном сарказма и ироничности. В отношениях совершенно неуклюжа и вести себя не умеет. Однако, с детской наивностью надеется, что найдется где-нибудь там мужчина, который сможет меня раскусить. В принципе, сама не ищет, но возможностей и знакомств не упускает.
³Образование. Пошла по стопам деда и проучилась три года после школы на отделении археологии. Ушла, как только поняла, что в науке – ни бабок, ни тусни. Руководитель выдал ей письменное уверение в том, что возьмет ее обратно, когда только у нее пройдет это помутнение рассудка. Не прошло.

+++
Невезучая до одурения, некультяпистая и очень несобранная. Почти всегда и везде опаздывает. Хранит деньги дома в конверте под половицей на кухне – очень хочет накопить на какой-нибудь крутой форд, хотя толком не представляет себе ни моделей, ни правил дорожного движения. Настолько неуклюжая, что если где-то есть отдаленная возможность попасть в неприятности или просто грохнуться – поверьте, сделает.
Свои проблемы с выпивкой осознает, и даже порой пытается бороться. Так же, как и с весом, который кажется ей избыточным при вполне нормальной и даже стройной фигуре. Комплекс, есть комплекс.
Уверенная на словах и острая на язык. Не показывает своей слабости, однако способна обижаться и часто это практикует. Маскирует под озлобленность. Не то, чтобы ранима, но по-женски чувствительна порой (в среднем, дней 5-6 в месяц).
о Торндайке: когда она отказывается от всего, отец своими связями выбивает доче работу в отделе проектировщиков в градостроительстве. Ей надоедает спустя месяц, но покидать Торндайк Рут не стала, и только откликнулась на открытую вакансию утреннего эфира на местном радио.