› 27 января 1951, 24 года;

› мошенница, официантка, дилер;

› би, не замужем;

Осторожно, дети легко ломаются.
Я – дерьма кусок, выблеванный в придорожном сортире под звуки второсортной попсы. Что-то между жестокой реалией двадцать первого века и утопией Т. Мора – трепетно обожаю каждого встречного, но готова убить любого, кто не поделится со мной куском хлеба. 
Время 4:35. Я сижу на своей ржавой кровати и жую табак, спизженный у отца; за моей дверью набирает обороты целая трагедия: крики, хруст битой посуды и кипа слез. Я бы тоже взгрустнула, как грустила в предыдущие тысячу раз, но сегодня я определенно навеселе и звуки доносятся до меня с заметным опозданием. Пялюсь на серую стену, украшенную пропагандистским «Отче наш» и словами сопливой песни и борюсь с желанием приписать революционное слово «хуй». Во мне – литр самого дешевого пойла, сопутствующая тошнота и хмурое отрицание всех возможных радостей жизни.
Привет, я Шерри и мне сегодня исполняется пятнадцать. Хэппи Пездэй. 

Каждый представлял отца Богом. Отец тебя бросил, что это говорит тебе о Боге?
В школе по всем предметам у меня – одни пятерки. Раз в неделю я скидываю по почте своему директору обнаженку, а он таким образом решает меня отблагодарить. Мой незаурядный ум и стипендия, в которую укладываются ровно три бутылки барыжного коньяка, две пачки винстона и один, пропитанный кислотой, косяк  – единственная причина, по которой меня так трепетно обожает мать. Если бы мне хватило на вибратор, то я бы выиграла первенство в её щедром сердце, но пока там тусуются Майк/Томас/Джек и пидор с соседней квартиры, а я плетусь где-то в конце... Но меня ведь это не убьёт. 

У талантливого человека и хуй – флейта. 
Моё сердце вспорото и я обожаю весь мир. Помани меня пальцем и будь уверен, что я пойду за тобой и, черт возьми, это даже забавно. В каждом человеке я ищу любовь и возможность бесплатно пожрать. Душу не открываю, но и в двуличии меня не обвинишь. 
Вчера мамин любовник нечаянно воткнул ей нож в горло и когда я приползла с очередной гулянки, я застала его горько рыдающим над её телом. Затем он сказал нечто про «ты мне как дочь» и мой немой протест куда-то улетучился вместе с беззлобным «да ладно, она всегда была не в себе». На том и порешили. Честь зажечь и бросить спичку по праву предоставлялась мне. Перед судом я накатила диазепамчику, а мои слёзы о несбывшихся мечтах стать космонавтом, плохом детстве и непреодолимом одиночестве в очередной раз убедили всех в том, что мать-наркоманка была нестабильна и подожгла себя сама. 
Отчим забрал меня к себе, а днём позже на центральном телеканале в правом нижнем углу появились цифры, составляющие мой счёт в банке, на который в целях благотворительности щедрые идиоты переводили деньги. 
Мне девятнадцать и в моей жизни наконец наступила ля фиеста. 

Ливень обломал все планы. 
Эмоциональная нестабильность даёт о себе знать раза два в сутки. Открывая глаза, нахожу себя лежащей в практически пустой ванне; не могу вспомнить, что я делала ранее – пыталась вскрыться или помыть голову. Одежда мерзко липнет к телу и мне остаётся лишь догадываться, какие чувства вызовут во мне стоны из соседней комнаты – агрессию или желание присоединиться. Годы поисков себя и пара лет, проведённых в университете, сделали меня бешеной сукой, легко провоцируемой на пиздюли и хамство. Лучший способ заткнуть мой словесный понос – это наркота, сигареты и выпивка. При сексе же он просто претерпевает некоторые метаморфозы, но это я тоже люблю. 
Еле доползаю до унитаза и блюю, как в последний раз; около него нахожу положительный тест на беременность, даже не ахуеваю – уже пережила это вчера; чищу зубы пастой с ментолом, с ноги открываю соседнюю дверь, стаскиваю потного отчима с голой девки и пихаю его в то, что в народе называется «не уследила». Мне похуй и я даже почти не нервничаю; мой благотворительный фонд сдох и мы живем только на то, что это тело промышляет незаконными абортами. 
В мои двадцать два у меня уже повсюду – блат.  

Крохотная язвочка на нёбе, которая зажила бы, если к ней не прикасаться языком... Но не удержаться. 
Даже под дулом пистолета я не смогу сказать точно, когда в последний раз мыслила ясно. Я работаю в баре, начинку которого составляют все, начиная с преподов универа и ментов и заканчивая убийцами и драгдилерами. Я хороша в любом деле, поэтому все мы отлично ладим. 
Мою броню практически невозможно прожечь, а душевную наготу знает только отчим, но никто любить меня и не пробовал. Давить на слёзы и жалость, пытаться составить мой психологический портрет вытекает лишь в канализационную яму, в коей я – все синонимы слова «сука» и «беспринципная проблядь». Стыдно. 
У меня ангельское личико и упругий зад, я отождествляю себя со слугой Божьим, знаю все песни «квин» наизусть, всех люблю, посещаю группы поддержки страдающих болезнями, о природе которых мне зачастую ничего не известно; сменила своё длинное имя на более проституское.
Вивиан Уорд. Советую вымыть руки.